Ужасно трудно было добиться, чтобы они поняли, чего я хочу. Не мог же я ронять свое достоинство и коверкать их тарабарский язык (даже если б я и умел разговаривать по-ихнему), и не пристало мне без конца махать руками у них перед носом. Вот я и стал рисовать на песке картинки, потом присаживался рядом и гудел, как пароходная сирена. Порой они делали все наоборот. Но всегда очень старались. И все время я ломал голову, как бы довести до конца затею с этим треклятым золотом. Каждую ночь перед рассветом я в полном облачении выходил из капища и отправлялся к проливу взглянуть на то место, где на дне лежал "Морской разведчик", а однажды в лунную ночь даже попробовал добраться до него, но водоросли, скалы, темнота - все было против меня, пришлось отступить. Возвратился, когда солнце поднялось уже высоко, и вижу - на берегу стоят толпой мои глупые папуасы и молятся: дескать, морской бог, вернись к нам, пожалуйста. Я столько раз спотыкался и падал, всплывал и опять уходил под воду, что еле держался на ногах и был зол, как черт, а тут эти дурни прыгают и скачут от радости... я чуть было не начал лупить их по башкам всех подряд. Терпеть не могу лишних почестей.

А потом явился миссионер. Чтоб ему провалиться! Дело было за полдень, я важно восседал в наружной части капища, все на том же старом черном камне. И вдруг за стеной зашумели, залопотали, а потом слышу голос этого самого миссионера. "Они молятся пням и камням", - говорил он толмачу, и я мигом догадался, в чем дело. Пока я отдыхал, одно стекло очков было вывернуто, я и крикнул, недолго думая: "Пням и камням, говоришь? А ну-ка, иди сюда, сейчас я разобью твою ослиную башку". За стеной затихли было, опять залопотали, а потом он входит, как водится, с библией в руках - щуплый, рыжеватый, в очках, на голове пробковый шлем. Разглядел он меня в полутьме - круглая медная башка, выпученные глазища - и, смею сказать, малость оторопел. "Ну, - говорю, - почем ситец идет?" По совести, не люблю я миссионеров.